Моя Эстония

Tiit Helimets & Company даст два концерта – 17 июня в Национальной опере «Эстония» и 19 июня в Йыхвиской филармонии. «Американскую сцену представят мои коллеги, в том числе молодые талантливые танцовщики из Балета Сан-Франциско, Балета Милуоки и Балета Сан-Хосе», – говорит Хелиметс. Труппа представит балет Джорджа Баланчина «Аполлон» – неоклассику, которую никто никогда не ставил в Эстонии, – а также отрывки из «Золушки» Фредерика Эштона, «Корсара» Мариуса Петипа, «Кармен» Ролана Пети, миниатюру Баланчина «Тарантелла» и одноактный балет «Дом Ибсена» Вэла Канипароли на музыку Дворжака.

О своей жизни между Эстонией и Америкой Тийт Хелиметс рассказал в интервью «ДД».

В Сан-Франциско, в авангарде

– Вы родились в Вильянди, в бедной семье, и в детстве даже не мечтали о том, что однажды будете танцевать в балете. Как случилось, что вы ступили на этот путь?

– Все произошло абсолютно случайно. Моей маме очень нравился балет, она видела, что я хочу выступать на сцене, что мне нравится быть в центре внимания. Случилось так, что в один и тот же день прослушивали детей для хореографического училища и для музыкальной школы. Мама выбрала первое. Меня немедленно зачислили в училище. Остальное – история. (Улыбается.)

– Вы танцевали на сцене «Эстонии», много лет сотрудничали с Бирмингемским королевским балетом, после чего поступили в Балет Сан-Франциско. Заметна была разница между Эстонией и Англией, Англией и США?

– Да, разница чувствовалась. То, что мы тут считаем за норму, в других странах от нормы далеко. Я уехал в Англию, когда мне был 21 год, я был молод и амбициозен, и Бирмингемский балет подходил мне как нельзя лучше, поскольку там был принципиально иной репертуар. Там часто ставили Баланчина, а в Эстонии он тогда никому не был интересен. Каждый раз, когда я учился танцевать новый балет, мое сердце заходилось от радости, настолько новизна меня вдохновляла. Прошло пять лет, и я понял, что достиг точки, после которой остается лишь бесконечно повторять пройденное. К тому времени я уже знал, что в Сан-Франциско есть замечательный балет, где постоянно ставят что-то новое. Сан-Франциско – это сегодня балетный авангард. Я сказал себе, что должен поехать туда, что хочу быть в авангарде. И мне это удалось.

– Вы уже шесть лет в Сан-Франциско. У вас появляется чувство, что еще немного – и вновь останется лишь повторять пройденное?

– Как ни странно, нет. Есть какие-то балеты, которые ставятся вновь и вновь, не могу сказать, что я от них в восторге. Но всегда ставится и что-то новое. С нами все время работают новые хореографы, которые постоянно занимают в балетах новых танцоров. Меня не покидает ощущение, что я нахожусь в самой гуще по-настоящему творческого процесса.

– Вы танцевали множество ролей классического репертуара, знакомы с русской, британской, американской школой хореографии. Какая школа вам нравится больше?

– Мне нравится все то, во что хореограф вложил частичку своей души. Остальное – не так важно. Часто бывает так, что хореография попросту «сделана», в ней нет никакого вдохновения. А когда это вдохновение есть, ты его чувствуешь. Если говорить о стиле... Я бы сказал так: мне нравится танцевать, когда в каждом движении есть какой-то смысл.

Иное – значит интересное!

– Означает ли это, что классическая хореография для вас мертва?

– Нет, конечно, я так не думаю. Она зачастую очень красива, просто она не меняется со временем и потому надоедает. Когда я иду смотреть «Спящую красавицу», я точно знаю, что именно увижу. Когда я иду смотреть новый балет, я понятия не имею, что меня ждет, и могу полностью перенестись в какое-то другое измерение. Сегодня, когда я чего-то уже достиг, меня по-прежнему привлекает новое. Может быть, дело в том, что в детстве я любил мечтать. Оба моих родителя работали, я часто оставался в одиночестве и воображал что-то: смотрел на трещинку в стене и представлял себе, что за этой трещинкой скрывается огромный мир...

– Критики говорят, что вы «аристократичны, как настоящий принц». Когда вам было 18 лет, вы исполнили роль принца Зигфрида в «Лебедином озере», и многие сходятся в том, что это был один из лучших Зигфридов на сцене «Эстонии». В постановке «Русалочки» в Сан-Франциско вы танцуете партии Эдварда и Принца...

– (Вздыхает.) Роли принцев и сравнение с принцами меня преследуют. Когда мне говорят, что я похож на принца, я не знаю, что сказать в ответ! С другой стороны, может, это не так уж и плохо. Многие люди пошли бы на все, лишь бы стать принцами и королями. А я – крестьянин до мозга костей, я родился в крестьянской семье... впрочем, вдруг во мне есть королевская кровь? (Смеется.)

– Несколько лет назад в интервью газете San Francisco Chronicle вы сказали, что стали американцем. Означает ли это, что вы больше не ощущаете себя эстонцем?

– В Эстонии я ощущал себя чужаком. Мое мировоззрение не совпадает с эстонской реальностью. Мне всегда казалось, что меня тут не понимали, я всей душой не принимал советский режим и не хотел жить в стране, где на меня смотрят исключительно как на танцовщика, исполняющего классические партии. Вот почему я так хотел уехать – за границей люди живут совсем по-другому, они не боятся меняться. Они принимают тебя таким, какой ты есть, приветствуют твою точку зрения и не осуждают тебя только потому, что ты – другой. Наоборот, когда ты хочешь сделать что-то новое, тебя подбадривают: давай, делай! В СССР существовал принцип «иное – значит неправильное». В Америке иное – значит интересное.

Как вернуть таланты домой?

– Тем не менее, вы разговариваете по-эстонски с вашей дочерью...

– И только с ней. Моя жена говорит по-английски, а няня у нас – испанка. Я бы хотел говорить с дочерью и по-русски – сам я владею русским, во всяком случае, с тем, чтобы выразить свою мысль, у меня проблем нет. Но это будет уже слишком для дочки – языки ведь очень разные. А по-эстонски я с ней говорю, чтобы она могла общаться с моей мамой.

– Что вы чувствуете, когда возвращаетесь в Эстонию, в родной театр, к людям, которых вы знаете?

– Это удивительное чувство: я вижу тех, с кем мы учились в хореографическом училище и поражаюсь тому, насколько они продвинулись за это время. По окончании школы мы совсем ничего собой не представляли, почти ничего не умели. И вот я приезжаю в Эстонию, смотрю балет «Манон», в котором мой однокашник танцует брата Манон Леско, и не верю своим глазам – настолько он великолепен!

– Когда вы уезжали в Англию, балетмейстер Май Мурдмаа очень расстроилась по этому поводу. Как она относится к вам сейчас?

– Честно говоря, я не знаю. Мне кажется, что старшее поколение считает, что ты такой же, каким был раньше. Оно не может принять того, что ты изменился. Именно поэтому я отсюда и уехал: в Америке люди понимают, что ты можешь измениться, стать лучше или хуже, неважно, – понимают и принимают. А здесь люди думают, что ты измениться не в состоянии. Когда Май смотрит на меня, по-моему, она видит все того же Тийта, каким я был много лет назад. В 2004 году, когда мы с женой приезжали в Таллинн, я пришел в хореографическое училище к своей наставнице, показал, что я умею, и она спросила меня: «Кто тебя тренирует?» «Никто», – ответил я. «Ты хочешь сказать, что сам научился тому, что сейчас умеешь?» Она не могла поверить в то, что я изменился!

– Наше правительство инициировало программу «Talendid koju» – «Вернем таланты на родину». Что должно произойти, чтобы талантливые люди, уехавшие из Эстонии, вернулись?

– Я думаю, люди уезжают, потому что они не могут стать в Эстонии теми, кем хотят стать. В свое время я послал письмо госпоже... как ее звали? Янес, да.

– Лайне Янес? Это бывший министр культуры.

– Да, именно. Я просил помочь мне привезти в Эстонию свою балетную компанию. Она мне даже не ответила! И я сказал себе, что все это – пустая говорильня, а на самом деле власти ничего не хотят делать. Начинаться все должно не с разговоров, а с реальных дел.

Николай Караев
www.dzd.ee